Нынешней весной я страдал грудью, но теперь опять дышу легче. Поклонись Шнельману и другим друзьям в Куопио.
VI
А.И. Шёгрену.
Енисейск, 16 (28) мая 1846 г.
Я только что возвратился из Маковской и с нетерпением ожидаю петербургской почты, которая давно уже задержана распутицей. Если она через несколько дней не подойдет, придется отправиться, не дождавшись ее, потому что здешние купцы начали уже выезжать на остяцкие ярмарки.
Какого порядка буду я держаться в моих поездках нынешними летом — не могу еще сказать определенно, потому что здесь, в Енисейске, невозможно собрать точных сведений, необходимых для составления подробного плана путешествия. Многие советуют мне распорядиться так, чтобы в начале июля был на Туруханской ярмарке, куда, говорят, съезжаются самоеды даже с берегов Таза. Последую этому совету — придется отложить изучение енисейско-остяцко-го языка до возвращения из Туруханского края; это, впрочем, было бы и недурно, потому что в таком случае мне будет можно покончить мои занятия самоедским языком без всякого перерыва. Покуда я держусь этого плана, но с правом изменить его, если этого потребуют обстоятельства.
В последнем письме я, кажется, упомянул уже, что так называемые натско-пумпокольские остяки не знают ни одного из тех слов, которые Клапрот приписал им в своих таблицах, и говорят языком самоедов, живущих ниже по Кети. Если б я мог это предвидеть, то отложил бы поездку в Маковскую и посвятил бы все время распутья изучению языка енисейско-самоедского. Таким образом я, может быть, избавился бы и от грудной боли, порожденной суровым лесным краем, которая, впрочем, прошла уже. Как бы то ни было, эта поездка сделана, и не совсем без пользы, потому что ею исправлены промахи Клапрота. В оправдание его можно привести одно только предположение, что некогда остяки жили и по Кети. Кетские самоеды ничего подобного не знают, но спутник мой Бергстади записал в Анциферовской волости одно предание, которым это предположение как бы подтверждается. Один старый остяк рассказывал ему, что из пяти племен, принадлежащих к Тым-ской волости, четыре переселились от источников Енисея, пятое же — от Кети, почему и называется также Тут-с1е^е1, т.е. «народ (КеЦ от Кети (Тут)87». Замечательно также и то обстоятельство, что кетские остяки вовсе не знают названия Натско-Пумпокольск, последнего же слова даже и выговорить не могут. Так как оно, однако ж, нерусское, то для объяснения его и остается только одно средство — приписать его остякам. Странно еще и то, что на карте Познякова означены деревни Натек и Пумпокольск, хотя в действительности они уже и не существуют. Русских деревень ниже Маковской только две — Ворошей-ка и Монастырь; первая из десяти, а последняя — только из трех дворов. Остяцкие юрты между Монастырем и енисейской границей разбросаны в пяти разных местах и именуются Мерг-айге, Кан-куль-то, Кет-ике, Марга и Пуръюнго.
Путевые отчеты
18 (30) мая 1846 г. простился я с богатым золотом городом Енисейском и в небольшой открытой лодке поплыл вместе с товарищем моим вниз по Енисею в страну туруханских тундр. На реке уже вовсе не было льда, но на берегах лежали еще колоссальные ледяные массы (торосы), подымавшиеся то в виде остроконечных башен, то отвесными стенами, омываемыми волнами реки. В воздухе было сыро и холодно, небо почти постоянно облачно; резкий северо-восточный ветер дул беспрестанно и временами наносил дождь, снег и град. Деревья стояли еще без листа, а на серых лугах кое-где виднелись уже кучки желтого лютика, лиловых фиалок, бледных анемонов и звездчаток. Всюду: и на суше, и воде — царствовало гробовое молчание. Был Троицын день, но здесь, в сердце Сибири, оно прорывалось вместо колокольного звона, призывающего набожных поселян в храм Божий, только внезапным появлением из-за кустов какого-нибудь заводья остяцкой лодки, редким криком кукушки или журавля, плеском волны, разбивающейся о ледяные берега, да разнообразно вторящимся треском обваливающихся торосов.