В 365 верстах ниже Туруханска есть зимовье, называемое Плахина и состоящее из трех жалчайших лачужек. Невдалеке от него князь тазовских юраков93 с большей частью княжеского рода разбил летние юрты для того, чтобы по древнему обычаю ловить рыбу на Енисее. С целью заняться несколько этим племенем я велел очистить для себя и моих спутников одну из упомянутых хижин, которая ничем не была лучше обыкновенной остяцкой юрты. Дневной свет проникал в нее через заклеенное бумагой отверстие в пядень вышины так слабо, что зачастую и днем приходилось работать со свечой, пламя которой беспрестанно колыхалось от ветра, врывавшегося в щели ветхих стен. Еще несноснее был страшный дым, наполнявший избу во время топки, без которой нельзя обойтись даже и в это время года, т.е. в начале августа. Но всего чаще мешали мне работать вечные дожди. Несмотря на то, что дырявая крыша была по моему приказанию починена, при всяком несколько сильном дожде мне приходилось не только припрятывать все бумаги, но и самому защищаться от него, как на открытом воздухе. Ко всем этим помехам присоедините еще заботы о всех житейских потребностях.
Прожив в Плахине три недели, я отправился отсюда в Хантайское зимовье, находящееся в 40 верстах дальше к северу, продолжал здесь свои занятия еще восемь дней, до самого отбытия юраков с Енисея. В Хантайке я был приятно изумлен избой с порядочной печью и с большими, хотя и не совсем целыми стеклами в окнах. Вместо черного и противного рыбьего жира (Уагка), которым в случае недостатка собственных припасов приходится питаться в Плахине, Игарском и друг., в Хантайке подает вам хозяйка горшок чистого молока. Кроме того, Хантайка может похвалиться и прекрасной природой, особливо по небольшому ручью, впадающему здесь в Енисей: путешественник не будет раскаиваться, если потрудится пройти несколько верст вверх по неровным берегам его. Тут он должен проститься с рощами, лугами, с зеленью и цветами, потому что следующая затем прогулка его будет, может быть, по тундрам Дудинки, а что он здесь откроет, кроме трясин, мшистых холмов и ракитника, этого я не успел еще открыть и в продолжение моего трехмесячного пребывания на самом месте.
Толстый Нос, 25 ноября (7 декабря) 1846 г.
16 ноября приехали в Дудинку несколько долганов9*, уговорившихся со мною свезти меня на своих оленях в Толстый Нос. Один из них был христианин и сильно удивил меня, став перед отъездом на колени перед образом Божьей Матери и произнесши длинную молитву о моем благоденствии. Затем меня усадили в так называемый балок — сани.
покрытые оленьими шкурами и похожие на продолговатый ящик. Мы оставили Дудинку в 10 часов утра, и, когда, проехав 60 верст, я вылез через узкое боковое отверстие из моего ящика, петух прокричал в последний раз в Замыло-вой. Это зимовье, подобно многим другим, находящимся ниже Дудинки, состояло из одной только маленькой избы, принадлежавшей, как сказывали, какому-то енисейскому купцу. В настоящее время в нем жили семидесятилетняя старуха и мужчина, который, как только я взошел в избу, бросился мне в ноги и в самых униженных выражениях извинялся в том, что он, будучи русского происхождения, родился, однако ж, по ту сторону тундры. Но так как, по-моему, это было скорее достоинство, чем недостаток, то я и угостил его водкой и заставил рассказать мне все, что он знал о нравах и обычаях своей родины — Хатанги. Во время его рассказов изба наполнялась карасинскими самоедами, которые, узнав от долганов о моем скором прибытии, ждали меня в зимовье несколько уже времени, чтоб передать мне, по выражению князя их, «свое горе». Испросив позволение сесть на пол и закурить трубки, они начали мне жаловаться на смотрителя магазинов Толстого Носа, грозившего послать всех енисейских самоедов на золотые прииски, чтобы они там заработали муку, за которую должны казне несколько уже лет. Убежденные, что неволя и тяжкая работа на приисках уморят их преждевременно, они решились «лучше умертвить друг друга, чтоб по крайней мере лечь в стране отцов своих». И уверяли, что они непременно исполнят это ужасное решение, как только удостоверятся от меня, что казак грозил им не от себя, а по распоряжению и приказанию высшего начальства. Утверждать, что угрозы магазинного смотрителя решительный вздор, я, разумеется, не мог; несмотря на то, при помощи водки и ласковых слов мне все-таки удалось, однако ж, успокоить самоедов настолько, что они не только оставили прежнее отчаянное намерение, но и поднесли мне несколько песцов в знак того, что они довольны высшим начальством.