Недавно я отправил к вам из Назимовой письмо и краткий отчет. С того времени жизнь моя шла весьма однообразно. Три недели мерз я в Назимовой, потом поехал в Анциферову, нашел там хорошее помещение, но ни одного остяка — все отправились в Енисейск. Я последовал за ними и десять дней сряду сидел с одним из них, не принимая ни малейшего участия в увеселениях города, в котором шампанское льется рекой.
О спутнике моем, кроме неприятного, я ничего не могу сообщить вам. С прошлого лета он страдает разными недугами и потому уехал в Енисейск с тем, чтобы в ожидании моего прибытия туда попользоваться советами врачей. Но отсутствие в Енисейске искусных врачей и недостаток врачебных средств принудили его ехать далее в Красноярск, из которого я недавно и получил от него письмо: он жалуется на усиление болезни и думает оставить и Красноярск. Не обозначая, куда отсюда поедет, он обещается, однако ж, в скором времени дать знать о себе. Впрочем, кажется, он не унывает. Тем не менее я не могу не беспокоиться за него. Теперь он, вероятно, ждет меня в Ачинске, что как нельзя кстати, потому что я решил не делать огромного крюка на Красноярск, а ехать в Минусинск прямо через Ачинск.
Мне крайне жаль, что на этот раз не могу послать вам что-нибудь занимательнее прилагаемого при сем тощего донесения. В голове бродит множество такого, что бы хотелось передать вам, но у меня недостает необходимого для этого — душевного спокойствия.
Со временем, может быть, сообщу несколько заметок о Енисее, но пускаться в этнографические подробности не буду, потому что во время путешествия к Толстому Носу у меня набралось столько материалов, что их никак не втиснешь в узкие рамки путевого отчета.
VI
Лектору Коллану.
Енисейск, 22 марта (3 апреля) 1847г.
Вот уже неделя, что я снова в Енисейске, но уже совсем уложился, чтобы, может быть, еще сегодня же отправиться в Минусинск. Из инструкции тебе известно, что в Минусинском уезде я должен буду изучать койбальский язык, составляющий теперь одно из тюркских наречий, списывать надписи со скал, раскапывать старые чудские могилы и собирать древности. Эти разнообразные занятия, вероятно, займут у меня большую часть лета, особенно если мне удастся добраться до желанной китайской границы. Из Минусинска я возвращусь в Красноярск, потом поеду в Иркутскую губернию, в которой также надеюсь пробраться к Китаю. Во время этого путешествия я буду заниматься калмашенильским, карагасским, сойотским и монгольским языками. Когда кончу все эти занятия, я, конечно, вперед определить не могу. Мне разрешено возвратиться в Петербург 10 марта 1848 года, но с нынешней почтой я послал запрос, можно ли мне рассчитывать на вспомоществование и далее этого срока. Я уверен, что мне не откажут в этом, потому что сумма, отпускаемая на мое путешествие, не превышает адъюнктского жалованья, которое мне предлагали в случае, если бы я захотел остаться при Академии. Для Академии, как мне кажется, будет гораздо выгоднее, а для меня приятнее, если я променяю петербургскую пустыню на сибирские. Несмотря на то, я охотно согласился бы оставить и обе пустыни, если бы только Академия назначила мне пособие на время, необходимое для обработки собранных мною материалов, и разрешила мне выбрать местопребывание по собственному моему благоусмотрению.